Страницасофронов

1942 год ШУМЕЛ СУРОВО БРЯНСКИЙ ЛЕС... (АНАТОЛИЙ СОФРОНОВ)

Сейчас уже, конечно, стерлись в памяти какие-то подробности и частности, связанные с тем временем, когда рождалась песня «Шумел сурово Брянский лес...». И все же... И все же уйти, изгладиться эти воспоминания не могут.

Труд поэта и композитора всегда очень ответствен и вместе с тем в чем-то всегда неизвестен. Помнится поздняя осень 1942 года, когда в Москве начальник политуправления Брянского фронта Серафим Китаев встретился с композитором Сигизмундом Кацем и со мной и передал просьбу тех, кто сражался в эти суровые дни 1942 года в Брянских лесах, о том, чтобы мы написали для них песню.

Это было созвучно мыслям и настроениям, которые властвовали тогда нами, потому что, еще и не былая за чертой фронта, мы уже знали о героической борьбе тысяч советских людей — и военных, оказавшихся на оккупированной территории, и рабочих, и колхозников, партийных работников и интеллигенции Брянщины. Мы уже читали многое в газетах о тех, которые появлялись в сводках Советского Информбюро, обозначенные загадочным выражением «товарищ Н.». Мы знали о многом, что делалось в эти суровые дни, когда на Дону, на Волге, на Северном Кавказе шли сражения, когда, если не под самой Москвой, то уж и не так далеко от нее, все еще находились фашистские оккупанты, когда Ленинград был в блокаде и вся страна напряжена до предела...

Мы сидели с композитором у рояля и думали: какая же это должна быть песня? Что в ней нужно сказать, какими словами выразить думы тех, кто был там, за линией фронта, и ежедневно слушал сообщения с Большой земли?

Помнится, что где-то грели нашу душу такие народные песий, как «Ревела буря, дождь шумел», «Шумел-горел пожар московский», песни эпические, в которых была выражена душа народа, патриотический порыв и мужество русских людей.

Taк и начала создаваться эта песня в набросках, отталкиваясь от первой строчки «Шумел сурово Брянский лес...».

В ту пору я был военным корреспондентом газеты "Известия", и, когда строки этой песни, рожденные еще в Москве, были готовы, я получил задание своей редакции выехать на Брянский фронт. Композитор Сигизмунд Кац по приглашению политуправления фронта с этой песней отправился туда же для того, чтобы передать из рук в руки, а точнее, из уст в уста песню фронтовому ансамблю.

Таким образом, мы оказались в городе Ефремове. Первая наша встреча была с ансамблем песни и пляски Дома Красной Армии Брянского фронта. Ансамбль очень хорошо принял песню. Ее сразу запели, протяжную, где-то во второй половине энергичную. Нам сказали, что мы почувствовали характер народных мстителей Брянщины. Конечно, мы были очень рады этому обстоятельству. Но нам хотелось большего, чем просто передать песню в руки военного ансамбля. Совершенно естественно было бы доставить песню в Брянские леса и там вручить тем, кому ее посвящали, и еще раз проверить, то ли мы написали.

Мы попросили командование фронта разрешить нам или, в крайнем случае, одному из нас перелететь линию фронта. Приближался канун 25-й годовщины Великой Октябрьской революции, и уже тогда, когда мы почти совсем не ждали, что такая возможность представится, нас нашли в Доме Красной Армии и сказали, что военному корреспонденту «Известий» Софронову вылет в расположение брянских партизан разрешен. Одному.

Может быть, это и не имеет прямого отношения к песне, но я хорошо помню, что у меня в кармане шинели было два сухаря, через плечо сумка от противогаза, в которой были полотенце и записная книжка и еще всякая мелочь, а в памяти — мелодия и слова нашей песни.

Темным вечером вместе с начальником Брянского штаба объединенных партизанских отрядов товарищем Матвеевым, бывшим секретарем Орловского обкома ВКП(б), и специальным корреспондентом газеты «Красная звезда» полковником Крайневым сидели в холодном самолете, загруженном боеприпасами, медикаментами, продовольствием и праздничными подарками для брянских партизан, приготовленными теми, кто находился на Большой земле. Самолет взлетел, мы оказались в темном небе и пошли к линии фронта. Где-то внизу виднелись вспышки зениток. Сверху небо было чистое, над нами сверкали звезды... Так молча летели, пока самолет не начал терять высоту снижаться. Вскоре увидели горящие костры. На эти костры и пошел самолет, опускаясь на лед озера. Открылись двери самолета, и мы оказались в объятиях людей, которые ожидали нас в этот предпраздничный вечер.

Товарищ Матвеев сказал: «Вот поэт Софронов, кроме того, что он корреспондент, еще привез песню, которая специально написана для брянских партизан». Все это было в районе города Трубчевска, в освобожденных районах Брянщины, где была Советская власть, где в лесах, в землянках находились партизаны. Так и мы оказались среди них.

И вот уже поздний вечер. Мы сидим в одном из домов за столом среди людей, которые жадно расспрашивают нас о жизни на Большой земле, о московских новостях, о настроении и обо всем том, что может интересовать самых близких людей. Там я сказал, что очень хотел бы спеть нашу партизанскую песню, может быть, кто-то запомнит ее, потому что нам хотелось бы оставить ее здесь, в Брянских лесах. Мне не раз приходилось петь свои песни, но, пожалуй, такого волнения, как именно в эту ночь на 7 ноября 1942 года, я никогда не испытывал...

Я ее спел один раз, меня попросили спеть еще paз, потом в третий раз. Меня обнимали. И вдруг кто-то вспомнил, что имеется свой гармонист, и что надо его обязательно к утру найти и привести сюда, и что у него хороший слух, и что он обязательно запомнит ее...

На другое утро в этом же доме оказался слепой гармонист. Я не помню ни его имени, ни фамилии. Я посидел с ним около часа, медленно напевая ему мелодию песни, и где-то уже к концу этого часа он пел эту песню со мной, а вокруг нас собрались в этом деревянном доме среди сгоревшей деревни люди и тоже вместе с нами пели песню «Шумел сурово Брянский лес...».

В полдень товарищ Матвеев на поляне вручал ордена и медали отличившимся в боях с фашистскими оккупантами партизанам. Я стоял в стороне на полянке и смотрел на этих людей, выстроившихся среди заметенных снегом сосен. Каждый из них подходил к товарищу Матвееву за наградой и, вытягиваясь, по-военному, отдавал честь, произносил слова: «Служу Советскому Союзу!»

В тот же день, уже верхом на конях, мы отправились дальше в один из отрядов, расположенных в глубине Брянского леса. И снова я пел эту песню, но на этот раз уже в землянке, и все повторяли за мной слова:

Шумел сурово Брянский лес,

Спускались темные туманы,

И сосны слышали окрест,

Как шли на немцев партизаны...

Прошло несколько дней. Мы каждый день узнавали подробности партизанской жизни, прощались с теми, кто уходил на задания, и снова встречали их, узнавали быт, неповторимый быт партизанской жизни.

И так же неожиданно, как это было и 6 ноября, в один ; из дней, под вечер, когда мы снова находились в этой уцелевшей избе, вошел товарищ и сказал: «Корреспонденты «Красной звезды» и «Известий», отправляйтесь к самолету!»

Мы снова оказались на том же озере, у самолета, где находились раненые и ребятишки, которых самолет должен был доставить вместе с нами на Большую землю.

Самолет поднялся над Брянским лесом. В последний раз взглянули мы через замороженные окна на белые верхушки сосен.

Ни я, ни мой друг Сигизмунд Кац, конечно, не думали тогда о том, что эта песня осталась не только в Брянском лесу.

До сих пор и в сердце, и в памяти храним те дни, отливающие под зимним солнцем медью высокие стволы сосен Брянского леса, и глаза, и теплые руки тех, кто уходил по тайным тропкам громить захватчиков и возвращался с победой.

Шумел сурово Брянский лес,

Спускались темные туманы,

И сосны слышали окрест,

Как шли тропою партизаны.

Тропою тайной меж берез

Спешили дебрями густыми,

И каждый за плечами нес

Винтовку с пулями литыми.

В лесах врагам спасенья нет:

Летят советские гранаты,

И командир кричит им вслед:

«Громи захватчиков, ребята!»

Шумел сурово Брянский лес,

Спускались темные туманы,

И сосны слышали окрест,

Как шли с победой партизаны.

с. Смелиж, 1942